А когда всему выучишься не спеша да с молитвою тогда и служи

Полное описание: А когда всему выучишься не спеша да с молитвою тогда и служи специально для наших уважаемых читателей.

Лови Книгу .ру

Огромная коллекция книг в открытом доступе

богословие, философию, математику… А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда всё будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли…

О. Христофор намазал на маленький кусочек хлеба немножко икры, положил его в рот и сказал:

— Апостол Павел говорит: на учения странна и различна не прилагайтеся. Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что бог благословил. Ты соображайся… Святые апостолы говорили на всех языках — и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию — и ты учи; святый Нестор писал историю — и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся…

О. Христофор отхлебнул из блюдечка, вытер усы и покрутил головой.

— Хорошо! — сказал он. — Я по-старинному обучен, многое уж забыл, да и то живу иначе, чем прочие. И сравнивать даже нельзя. Например, где-нибудь в большом обществе, за обедом ли, или в собрании скажешь что-нибудь по-латынски, или из истории, или философии, а людям и приятно, да и мне самому приятно… Или вот тоже, когда приезжает окружной суд и нужно приводить к присяге; все прочие священники стесняются, а я с судьями, с прокурорами да с адвокатами запанибрата: по-ученому поговорю, чайку с ними попью, посмеюсь, расспрошу, чего не знаю… И им приятно. Так-то вот, брат… Ученье свет, а неученье тьма. Учись! Оно, конечно, тяжело: в теперешнее время ученье дорого обходится… Маменька твоя вдовица, пенсией живет, ну да ведь…

О. Христофор испуганно поглядел на дверь и продолжал шёпотом:

Цитаты из русской классики со словом «выучиться»

Синонимы к слову «выучиться»

Предложения со словом «выучиться»

  • Он рано выучился читать.
  • Во время одной болезни он самостоятельно выучился играть на флейте и лютне, и с тех пор музыка навсегда осталась его любимым искусством.
  • Я очень рано выучился грамоте и пристрастился к чтению.
  • (все предложения)

Сочетаемость слова «выучиться»

Значение слова «выучиться»

ВЫ’УЧИТЬСЯ, чусь, чишься, сов. (к выучиваться). 1. чему или с инф. Обучаясь, приобрести знания, уменье. В. французскому языку. В. играть на скрипке. 2. с инф. Приобрести привычку (разг.). Где ты выучился так ругаться? (Толковый словарь Ушакова)

Отправить комментарий

Дополнительно

Значение слова «выучиться»

ВЫ’УЧИТЬСЯ, чусь, чишься, сов. (к выучиваться). 1. чему или с инф. Обучаясь, приобрести знания, уменье. В. французскому языку. В. играть на скрипке. 2. с инф. Приобрести привычку (разг.). Где ты выучился так ругаться?

Предложения со словом «выучиться»:

Он рано выучился читать.

Во время одной болезни он самостоятельно выучился играть на флейте и лютне, и с тех пор музыка навсегда осталась его любимым искусством.

Я очень рано выучился грамоте и пристрастился к чтению.

Синонимы к слову «выучиться»
Сочетаемость слова «выучиться»
Морфология

Карта слов и выражений русского языка

Онлайн-тезаурус с возможностью поиска ассоциаций, синонимов, контекстных связей и примеров предложений к словам и выражениям русского языка.

Справочная информация по склонению имён существительных и прилагательных, спряжению глаголов, а также морфемному строению слов.

Сайт оснащён мощной системой поиска с поддержкой русской морфологии.

Лови Книгу .ру

Огромная коллекция книг в открытом доступе

Палата № 6 (Сборник)

Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы все понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки… географию, конечно, историю, богословие, философию, математику… А когда всему выучишься не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда все будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли…

Отец Христофор намазал на маленький кусочек хлеба немножко икры, положил его в рот и сказал:

– Апостол Павел говорит: на учения странна и различна не прилагайтеся. Конечно, если чернокнижие, буесловие или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что бог благословил. Ты соображайся… Святые апостолы говорили на всех языках – и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию – и ты учи, святый Нестор писал историю – и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся…

Отец Христофор отхлебнул из блюдечка, вытер усы и покрутил головой.

– Хорошо! – сказал он. – Я по-старинному обучен, многое уж забыл, да и то живу иначе, чем прочие. И сравнивать даже нельзя. Например, где-нибудь в большом обществе, за обедом ли, или в собрании скажешь что-нибудь по-латынски, или из истории, или философии, а людям и приятно, да и мне самому приятно… Или вот тоже, когда приезжает окружной суд и нужно приводить к присяге; все прочие священники стесняются, а я с судьями, с прокурорами да с адвокатами запанибрата: по-ученому поговорю, чайку с ними попью, посмеюсь, расспрошу, чего не знаю… И им приятно. Так-то вот, брат… Ученье свет, а неученье тьма. Учись! Оно, конечно,

А когда всему выучишься не спеша да с молитвою тогда и служи

— Захворал наш парнишка! — сказал он. — Должно, живот застудил… парнишка-то… На чужой стороне… Плохо дело!

Обоз остановился недалеко от пристани в большом торговом подворье. Слезая с воза, Егорушка услышал чей-то очень знакомый голос. Кто-то помогал ему слезать и говорил:

— А мы еще вчера вечером приехали… Целый день нынче вас ждали. Хотели вчерась нагнать вас, да не рука была, другой дорогой поехали. Эка, как ты свою пальтишку измял! Достанется тебе от дяденьки!

Егорушка вгляделся в мраморное лицо говорившего и вспомнил, что это Дениска.

— Дяденька и о. Христофор теперь в номере, — продолжал Дениска, — чай пьют. Пойдем!

И он повел Егорушку к большому двухэтажному корпусу, темному и хмурому, похожему на N-ское богоугодное заведение. Пройдя сени, темную лестницу и длинный, узкий коридор, Егорушка и Дениска вошли в маленький номерок, в котором, действительно, за чайным столом сидели Иван Иваныч и о. Христофор. Увидев мальчика, оба старика изобразили на лицах удивление и радость.

— А-а, Егор Никола-аич! — пропел о. Христофор. — Господин Ломоносов!

— А, господа дворяне! — сказал Кузьмичов. — Милости просим.

Егорушка снял пальто, поцеловал руку дяде и о. Христофору и сел за стол.

— Ну, как доехал, puer bone?4 — засыпал его о. Христофор вопросами, наливая ему чаю и, по обыкновению, лучезарно улыбаясь. — Небось надоело? И не дай бог на обозе или на волах ехать! Едешь, едешь, прости господи, взглянешь вперед, а степь всё такая ж протяженно-сложенная, как и была: конца краю не видать! Не езда, а чистое поношение. Что ж ты чаю не пьешь? Пей! А мы без тебя тут, пока ты с обозом тащился, все дела под орех разделали. Слава богу! Продали шерсть Черепахину и так, как дай бог всякому… Хорошо попользовались.

Читайте так же:  Да молчит всякая плоть человеча молитва

При первом взгляде на своих Егорушка почувствовал непреодолимую потребность жаловаться. Он не слушал о. Христофора и придумывал, с чего бы начать и на что особенно пожаловаться. Но голос о. Христофора, казавшийся неприятным и резким, мешал ему сосредоточиться и путал его мысли. Не посидев и пяти минут, он встал из-за стола, пошел к дивану и лег.

— Вот-те на! — удивился о. Христофор. — А как же чай?

Придумывая, на что бы такое пожаловаться, Егорушка припал лбом к стене дивана и вдруг зарыдал.

— Вот-те на! — повторил о. Христофор, поднимаясь и идя к дивану. — Георгий, что с тобой? Что ты плачешь?

— Я… я болен! — проговорил Егорушка.

— Болен? — смутился о. Христофор. — Вот это уж и нехорошо, брат… Разве можно в дороге болеть? Ай, ай, какой ты, брат… а?

Он приложил руку к Егорушкиной голове, потрогал щеку и сказал:

— Да, голова горячая… Это ты, должно быть, простудился или чего-нибудь покушал… Ты бога призывай.

— Хинины ему дать… — сказал смущенно Иван Иваныч.

— Нет, ему бы чего-нибудь горяченького покушать… Георгий, хочешь супчику? А?

— Не… не хочу… — ответил Егорушка.

— Тебя знобит, что ли?

— Прежде знобило, а теперь… теперь жар. У меня всё тело болит…

Иван Иваныч подошел к дивану, потрогал Егорушку за голову, смущенно крякнул и вернулся к столу.

— Вот что, ты раздевайся и ложись спать, — сказал о. Христофор, — тебе выспаться надо.

Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальтом Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул рукой, а Дымов с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.

— Бейте его! Бейте его! — крикнул Егорушка.

— Бредит… — проговорил вполголоса о. Христофор.

— Хлопоты! — вздохнул Иван Иваныч.

— Надо будет его маслом с уксусом смазать. Бог даст, к завтраму выздоровеет.

Чтобы отвязаться от тяжелых грез, Егорушка открыл глаза и стал смотреть на огонь. О. Христофор и Иван Иваныч уже напились чаю и о чем-то говорили шёпотом. Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и скажет, что продал шерсть дешевле своей цены, потом же подаст зятю Михайле толстый бумажник и скажет: «На, получай! Вот как надо дела делать!» Кузьмичов же не казался довольным. Лицо его по-прежнему выражало деловую сухость и заботу.

— Эх, кабы знатье, что Черепахин даст такую цену, — говорил он вполголоса, — то я б дома не продавал Макарову тех трехсот пудов! Такая досада! Но кто ж его знал, что тут цену подняли?

Человек в белой рубахе убрал самовар и зажег в углу перед образом лампадку. О. Христофор шепнул ему что-то на ухо; тот сделал таинственное лицо, как заговорщик — понимаю, мол, — вышел и, вернувшись немного погодя, поставил под диван посудину. Иван Иваныч постлал себе на полу, несколько раз зевнул, лениво помолился и лег.

— А завтра я в собор думаю… — сказал о. Христофор. — Там у меня ключарь знакомый. К преосвященному бы надо после обедни, да говорят, болен.

Он зевнул и потушил лампу. Теперь уж светила одна только лампадка.

— Говорят, не принимает, — продолжал о. Христофор, разоблачаясь. — Так и уеду, не повидавшись.

Он снял кафтан, и Егорушка увидел перед собой Робинзона Крузе. Робинзон что-то размешал в блюдечке, подошел к Егорушке и зашептал:

— Ломоносов, ты спишь? Встань-ка! Я тебя маслом с уксусом смажу. Оно хорошо, ты только бога призывай.

Егорушка быстро поднялся и сел. О. Христофор снял с него сорочку и, пожимаясь, прерывисто дыша, как будто ему самому было щекотно, стал растирать Егорушке грудь.

— Во имя отца и сына и святаго духа… — шептал он. — Ложись спиной кверху. Вот так. Завтра здоров будешь, только вперед не согрешай… Как огонь, горячий! Небось в грозу в дороге были?

— Еще бы не захворать! Во имя отца и сына и святаго духа… Еще бы не захворать!

Смазавши Егорушку, о. Христофор надел на него сорочку, укрыл, перекрестил и отошел. Потом Егорушка видел, как он молился богу. Вероятно, старик знал наизусть очень много молитв, потому что долго стоял перед образом и шептал. Помолившись, он перекрестил окна, дверь, Егорушку, Ивана Иваныча, лег без подушки на диванчик и укрылся своим кафтаном. В коридоре часы пробили десять. Егорушка вспомнил, что еще много времени осталось до утра, в тоске припал лбом к спинке дивана и уж не старался отделаться от туманных угнетающих грез. Но утро наступило гораздо раньше, чем он думал.

Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но когда он открыл глаза, из обоих окон номерка уже тянулись к полу косые солнечные лучи. О. Христофора и Ивана Иваныча не было. В номерке было прибрано, светло, уютно и пахло о. Христофором, который всегда издавал запах кипариса и сухих васильков (дома он делал из васильков кропила и украшения для киотов, отчего и пропах ими насквозь). Егорушка поглядел на подушку, на косые лучи, на свои сапоги, которые теперь были вычищены и стояли рядышком около дивана, и засмеялся. Ему казалось странным, что он не на тюке, что кругом всё сухо и на потолке нет молний и грома.

Он прыгнул с дивана и стал одеваться. Самочувствие у него было прекрасное; от вчерашней болезни осталась одна только небольшая слабость в ногах и в шее. Значит, масло и уксус помогли. Он вспомнил пароход, локомотив и широкую реку, которые смутно видел вчера, и теперь спешил поскорее одеться, чтобы побежать на пристань и поглядеть на них. Когда он, умывшись, надевал кумачовую рубаху, вдруг щелкнул в дверях замок и на пороге показался о. Христофор в своем цилиндре, с посохом и в шелковой коричневой рясе поверх парусинкового кафтана. Улыбаясь и сияя (старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние), он положил на стол просфору и какой-то сверток, помолился и сказал:

— Бог милости прислал! Ну, как здоровье?

— Теперь хорошо, — ответил Егорушка, целуя ему руку.

— Слава богу… А я из обедни… Ходил с знакомым ключарем повидаться. Звал он меня к себе чай пить, да я не пошел. Не люблю по гостям ходить спозаранку. Бог с ними!

Он снял рясу, погладил себя по груди и не спеша развернул сверток. Егорушка увидел жестяночку с зернистой икрой, кусочек балыка и французский хлеб.

— Вот, шел мимо живорыбной лавки и купил, — сказал о. Христофор. — В будень не из чего бы роскошествовать, да, подумал, дома болящий, так оно как будто и простительно. А икра хорошая, осетровая…

Читайте так же:  Молитва для дома от сглаза и порчи

Человек в белой рубахе принес самовар и поднос с посудой.

— Кушай, — сказал о. Христофор, намазывая икру на ломтик хлеба и подавая Егорушке. — Теперь кушай и гуляй, а настанет время, учиться будешь. Смотри же, учись со вниманием и прилежанием, чтобы толк был. Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтоб все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы всё понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки… географию, конечно, историю, богословие, философию, математику… А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда всё будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли…

А когда всему выучишься не спеша да с молитвою тогда и служи

Палата № 6 (Сборник)

История одной поездки

Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении; ей угрюмо вторило ведро, привязанное к ее задку, и по одним этим звукам да по жалким кожаным тряпочкам, болтавшимся на ее облезлом теле, можно было судить о ее ветхости и готовности идти в слом.

В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой – отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок, в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе. Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид. Оба они, как Кузьмичов, так и о. Христофор, ехали теперь продавать шерсть. Прощаясь с домочадцами, они только что сытно закусили пышками со сметаной и, несмотря на раннее утро, выпили… Настроение духа у обоих было прекрасное.

Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир – мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом. Это был Егорушка, племянник Кузьмичова. С разрешения дяди и с благословения о. Христофора он ехал куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная сестра Кузьмичова, любившая образованных людей и благородное общество, умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Дениской, держался за его локоть, чтоб не свалиться, и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой езды его красная рубаха пузырем вздувалась на спине и новая ямщицкая шляпа с павлиньим пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком и хотел плакать.

Когда бричка проезжала мимо острога, Егорушка взглянул на часовых, тихо ходивших около высокой белой стены, на маленькие решетчатые окна, на крест, блестевший на крыше, и вспомнил, как неделю тому назад, в день Казанской Божией Матери, он ходил с мамашей в острожную церковь на престольный праздник; а еще ранее, на Пасху, он приходил в острог с кухаркой Людмилой и с Дениской и приносил сюда куличи, яйца, пироги и жареную говядину; арестанты благодарили и крестились, а один из них подарил Егорушке оловянные запонки собственного изделия.

Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла все позади. За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками. За оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна. Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не хотели закрываться. До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…

А за кладбищем дымились кирпичные заводы. Густой, черный дым большими клубами шел из-под длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле, и лениво поднимался вверх. Небо над заводами и кладбищем было смугло, и большие тени от клубов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш двигались люди и лошади, покрытые красной пылью…

За заводами кончался город и начиналось поле. Егорушка в последний раз оглянулся на город, припал лицом к локтю Дениски и горько заплакал…

– Ну, не отревелся еще, рева! – сказал Кузьмичов. – Опять, баловник, слюни распустил! Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой не тянет!

– Ничего, ничего, брат Егор, ничего… – забормотал скороговоркой о. Христофор. – Ничего, брат… Призывай бога… Не за худом едешь, а за добром. Ученье, как говорится, свет, а неученье – тьма… Истинно так.

– Хочешь вернуться? – спросил Кузьмичов.

– Хо… хочу… – ответил Егорушка, всхлипывая.

– И вернулся бы. Все равно попусту едешь, за семь верст киселя хлебать.

– Ничего, ничего, брат… – продолжал о. Христофор. – Бога призывай… Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу… Так-то.

– Польза разная бывает… – сказал Кузьмичов, закуривая дешевую сигару. – Иной двадцать лет обучается, а никакого толку.

– Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра – женщина непонимающая, норовит все по-благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку навек осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.

– А ежели все будут торговать и хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.

И, думая, что оба они сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчание.

Читайте так же:  Молитва Святому Иннокентию Чудотворцу иркутскому

Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается… Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля – все, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким «тррр» полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую монотонную музыку.

Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски…

Молиться и учиться

Серьезные вещи нельзя произносить в лоб и без подготовки. Семя нужно сеять только во вспаханную почву. Иначе без толку звучат великие слова, и в воздухе гремят ответы на вопросы, не успевшие родиться.

Умение подобраться к серьезным темам — особое искусство, которому нигде не обучают. Это искусство тем более ценное, чем более несерьезны времена, чем больше в людях привычки отмахиваться от вопросов по существу и привычно твердить некритично усвоенные формулировки.

Вот Остап Бендер, влюбившись, написал, точнее — родил, стихотворение. Оказалось, ранее его это же стихотворение родил Пушкин: «Я помню чудное мгновенье: / Передо мной явилась ты. » И так далее.

Здесь мало смеха. Бендер-то талантлив во многих областях, а в некоторых просто гениален. Он гениален, но неучен. Будь он учен, то есть классически образован, он написал бы свои собственные шедевры под действием любовного томленья или усталости от житейской суеты. Все прежде написанное другими и ему знакомое стало бы плодородной почвой для нового диковинного растения. А так — ничего оригинального и неизбежные обиды на опередивших его знаменитостей.

Этот эпизод из «Золотого теленка» — иллюстрация к одной из сентенций Конфуция, звучащей так: «Учиться и не думать — бесполезно, а думать и не учиться — опасно».

Талантливому человеку, человеку, любящему думать, обязательно нужно учиться. Хотя бы для того, чтобы не повторять «чужие зады» и не открывать давно открытое. Нужно освоить багаж уже совершенных открытий, стать на вершину этой горы и далее действовать в силу имеющегося дарования. Если этого не делать, то придется изобретать велосипед и открывать теорему Архимеда, придется бежать в патентное бюро со своим свежим и подлинным открытием и там встречать ехидные улыбки канцеляристов.

Так, умные, как ни странно, обязаны учиться более неумных, у которых преподаваемое привычно влетает в одно ухо, чтобы благополучно вылететь через другое. Те, вторые, найдут свою жизненную нишу и будут тихо жить. От них не жди (слава Богу!) ни больших пожаров, ни изобретения огнетушителя. А вот алмазы нужно огранивать и полировать.

Дались мне этот Бендер с Архимедом и Конфуцием! Меня интересует Церковь и нынешний ее исторический этап. Слова Конфуция в отношении Церкви можно переиначить в такой вид: «Учиться и не молиться — бесполезно, а молиться и не учиться — опасно».

Почему опасно? Потому что Арий был очень набожен и аскетичен, но верил в свою правоту наперекор голосу Церкви. Потому что все Савонаролы, Торквемады и Лойолы были фанатиками идеи, людьми, очень строгими в быту, а все кошмары, с ними связанные, были логическим продолжением их страстного опыта и неуемных порывов не в меру горячего сердца. Люди эти сузили свое сознание до решения одной единственной проблемы, которую они считали главной, и имена их и многих подобных им стали именами нарицательными. Правильно ощутив тревожность своего исторического момента, они неправильно реагировали на эту тревогу.

Правда, кто-то спросит: «А что это еще за Лойола и Савонарола?» Но вопрос этот, если прозвучит, будет еще одним доказательством того, что «молиться и не учиться — опасно».

Лучше всего угроза со стороны молящегося невежества видна на вопросах, связанных с эсхатологией. Испуганность, взвинченность, тревожность в связи со всем, что прикасается к теме последних времен, как раз свойственна людям благочестивым. Скептики и неверы, слыша сии громы, не крестятся. А вот молящиеся люди внимательны — иногда страшно внимательны — ко всему, что связано с концом света. Горько признать, но многие из них ни к чему более не внимательны вообще, кроме темы антихриста. Опасаются кодов, но сами ведут себя, словно уже закодированные, ибо ни о чем, кроме кодов, говорить не умеют и не хотят.

Это тот случай, о котором говорил Достоевский в «Бесах», когда не человек обдумывает мысль, а уже «мысль думает человека». Человек уже не свободен, он — жертва одной мысли, и эта мысль жует его и проглатывает.

И дело здесь именно в образовании, точнее — в отсутствии его. Дело в том феномене, который можно назвать «благочестивым невежеством». Это невежество есть обратная, противоположная сторона «ученого безверия», а уж какая из этих двух болячек опаснее — думайте сами.

Безбожник готов от лампадки прикурить, а «эсхатолог» изучает штрих-коды в супермаркете. И что ты с этим всем поделаешь? А жизнь где? А середина где? Ведь жизнь-то кипит между «минусом» и «плюсом», а не на полюсах!

Говоря о пришествии в мир Спасителя, апостол Павел употребляет выражение «полнота времени». Он говорит: «Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего Единородного, Который родился от жены, подчинился закону» (Гал. 4: 4).

Это значит, что вся христианская история — от Рождества до Второго пришествия — проходит в атмосфере полноты времени. Мы погружены в эту полноту и на Евхаристии даже совершаем «воспоминание Второго и славного Христова пришествия».

Поэтому неудивительно, что все эпохи и все христианские народы в разные этапы своего церковного бытия были чутки к вопросу «последнего времени». Ожидание Второго пришествия могло быть напряженным и всеобщим, оно могло накаляться до крайних пределов, а могло, наоборот, затихать. Но оно никогда не исчезало. Оно было всегда и везде оставляло следы. Эти следы как раз стоит изучать, и знание именно этой стороны церковной жизни обладает отрезвляющими свойствами.

Человеческий век краток. Человек быстро взрослеет, быстро стареет, быстро приближается к земному пределу, порогу. И все в его жизни совершается впервые, все уникально, все неповторимо. Поскольку человек не жил раньше, поскольку тревоги прежних эпох для него тождественны тревогам мифических марсиан, он склонен спешить. «Вот оно — то, о чем предсказано», — говорит человек, видя совпадения пророчеств с действительностью. О том, что такие же совпадения — и даже большие, — видели христиане прежних веков, он думать не склонен. Отсюда поспешность, отсюда накал страстей и пафос обличений. Отсюда недалеко до сектантства, до поспешного ухода в лес, до зарывания в землянки.

Читайте так же:  Молитвы утренние краткие читать на русском

А ведь Второе пришествие — это Тайна. Тайну эту никто не отменял. Она неизвестна ангелам. Если бы мы были как-то особенно дружны с архистратигом Михаилом и попросили его, чтобы он по дружбе открыл нам время Великого суда, то первый среди архангелов бы ответил, что он этого не знает. Даже ангельскому миру это неизвестно!

И подготовиться заранее, подстелить соломку, чтобы не больно упасть, не получится. Единственное приготовление — жизнь по заповедям, ежедневное творение воли Божией и молитва. «Возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает».

Бог умеет избранных избавлять, и об этом часто говорят в посланиях апостолы.

«Твердое основание Божие стоит, имея печать сию: «познал Господь Своих»; и «да отступит от неправды всякий исповедующий имя Господа»» (2 Тим. 2: 19).

То есть нам нужно отступить от неправды, а Господь Сам знает, как и кого избавить. Вот и все приготовления.

Итак, нам не пристало спокойное благодушие, отдающее неверием. Знамения нам известны, и многое свершается на наших глазах. Но нам не пристала и нервная активность, способная пугать, сбивать с толку, ссорить людей между собой. Жар сердца стоит уравновешивать холодностью ума. К.С. Льюис говорил о «проветривании ума воздухом иных эпох», то есть о чтении и погружении в проблематику времен минувших. В них часто мы узнаем самих себя — узнаем и успокаиваемся. А иначе день сегодняшний нам не с чем сравнить.

Одним словом, можно повторить ранее произнесенный тезис: мало молиться, нужно еще и учиться. По мере сил, по чуть-чуть, но обязательно.

Учиться всю жизнь должны мы, священники. Должны учиться хотя бы потому, что священник есть человек, молящийся часто. Вся жизнь его — молитва, то — от сердца, то — по необходимости и долгу. Того и гляди перемолишься, «перегреешься», сам перепугаешься и паству начнешь пугать.

Пастырь «в стеклянном доме живет». Его грехи всем видны, и люди ропщут, перечисляя наши слабости: у того — одно, у того — другое. При этом мало кому известно, что особый вред и особая опасность может исходить не только от батюшки-бизнесмена или батюшки-выпивохи, а и от священника с высоким аскетическим идеалом. В случае, если он, как на Руси говорили, «свят, но неискусен», проблемы от его деятельности могут родиться специфические, закутанные в православную видимость и оттого еще более серьезные.

Роль всемирных хранителей веры, на которую мы часто претендуем и о которой мечтаем, мы, если и будем играть, то не иначе, как обогащаясь всеми видами полезных знаний. Иначе — беда. Беда, имя которой «невежество».

По две-три серьезные книжки ежемесячно стоило бы, как минимум, читать каждому православному священнику. Не тонкие брошюрки, а серьезные книжки. Вот это бы точно оказало очень серьезное влияние и на судьбы мира, и на состояние церковной жизни в нашем дорогом и измученном Отечестве.

Чтоб подкрепиться авторитетами, послушаем классика. Послушаем, что у Чехова в «Степи» говорит отец Христофор главному герою, отправляющемуся на учебу:

«Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтобы все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы все понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки. географию, конечно, историю, богословие, философию, математику. А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда все будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет.

Апостол Павел говорит: «На учения странна и различна не прилагайтеся». Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что Бог благословил. Ты соображайся. Святые апостолы говорили на всех языках — и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию — и ты учи; святой Нестор писал историю — и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся. »

Молиться и учиться

Серьезные вещи нельзя произносить в лоб и без подготовки. Семя нужно сеять только во вспаханную почву. Иначе без толку звучат великие слова, и в воздухе гремят ответы на вопросы, не успевшие родиться.

Умение подобраться к серьезным темам — особое искусство, которому нигде не обучают. Это искусство тем более ценное, чем более несерьезны времена, чем больше в людях привычки отмахиваться от вопросов по существу и привычно твердить некритично усвоенные формулировки.

Вот Остап Бендер, влюбившись, написал, точнее — родил, стихотворение. Оказалось, ранее его это же стихотворение родил Пушкин: «Я помню чудное мгновенье: / Передо мной явилась ты. » И так далее.

Здесь мало смеха. Бендер-то талантлив во многих областях, а в некоторых просто гениален. Он гениален, но неучен. Будь он учен, то есть классически образован, он написал бы свои собственные шедевры под действием любовного томленья или усталости от житейской суеты. Все прежде написанное другими и ему знакомое стало бы плодородной почвой для нового диковинного растения. А так — ничего оригинального и неизбежные обиды на опередивших его знаменитостей.

Этот эпизод из «Золотого теленка» — иллюстрация к одной из сентенций Конфуция, звучащей так: «Учиться и не думать — бесполезно, а думать и не учиться — опасно».

Талантливому человеку, человеку, любящему думать, обязательно нужно учиться. Хотя бы для того, чтобы не повторять «чужие зады» и не открывать давно открытое. Нужно освоить багаж уже совершенных открытий, стать на вершину этой горы и далее действовать в силу имеющегося дарования. Если этого не делать, то придется изобретать велосипед и открывать теорему Архимеда, придется бежать в патентное бюро со своим свежим и подлинным открытием и там встречать ехидные улыбки канцеляристов.

Так, умные, как ни странно, обязаны учиться более неумных, у которых преподаваемое привычно влетает в одно ухо, чтобы благополучно вылететь через другое. Те, вторые, найдут свою жизненную нишу и будут тихо жить. От них не жди (слава Богу!) ни больших пожаров, ни изобретения огнетушителя. А вот алмазы нужно огранивать и полировать.

Дались мне этот Бендер с Архимедом и Конфуцием! Меня интересует Церковь и нынешний ее исторический этап. Слова Конфуция в отношении Церкви можно переиначить в такой вид: «Учиться и не молиться — бесполезно, а молиться и не учиться — опасно».

Почему опасно? Потому что Арий был очень набожен и аскетичен, но верил в свою правоту наперекор голосу Церкви. Потому что все Савонаролы, Торквемады и Лойолы были фанатиками идеи, людьми, очень строгими в быту, а все кошмары, с ними связанные, были логическим продолжением их страстного опыта и неуемных порывов не в меру горячего сердца. Люди эти сузили свое сознание до решения одной единственной проблемы, которую они считали главной, и имена их и многих подобных им стали именами нарицательными. Правильно ощутив тревожность своего исторического момента, они неправильно реагировали на эту тревогу.

Читайте так же:  Самая сильная молитва на возвращение любимого человека

Правда, кто-то спросит: «А что это еще за Лойола и Савонарола?» Но вопрос этот, если прозвучит, будет еще одним доказательством того, что «молиться и не учиться — опасно».

Лучше всего угроза со стороны молящегося невежества видна на вопросах, связанных с эсхатологией. Испуганность, взвинченность, тревожность в связи со всем, что прикасается к теме последних времен, как раз свойственна людям благочестивым. Скептики и неверы, слыша сии громы, не крестятся. А вот молящиеся люди внимательны — иногда страшно внимательны — ко всему, что связано с концом света. Горько признать, но многие из них ни к чему более не внимательны вообще, кроме темы антихриста. Опасаются кодов, но сами ведут себя, словно уже закодированные, ибо ни о чем, кроме кодов, говорить не умеют и не хотят.

Это тот случай, о котором говорил Достоевский в «Бесах», когда не человек обдумывает мысль, а уже «мысль думает человека». Человек уже не свободен, он — жертва одной мысли, и эта мысль жует его и проглатывает.

И дело здесь именно в образовании, точнее — в отсутствии его. Дело в том феномене, который можно назвать «благочестивым невежеством». Это невежество есть обратная, противоположная сторона «ученого безверия», а уж какая из этих двух болячек опаснее — думайте сами.

Безбожник готов от лампадки прикурить, а «эсхатолог» изучает штрих-коды в супермаркете. И что ты с этим всем поделаешь? А жизнь где? А середина где? Ведь жизнь-то кипит между «минусом» и «плюсом», а не на полюсах!

Говоря о пришествии в мир Спасителя, апостол Павел употребляет выражение «полнота времени». Он говорит: «Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего Единородного, Который родился от жены, подчинился закону» (Гал. 4: 4).

Это значит, что вся христианская история — от Рождества до Второго пришествия — проходит в атмосфере полноты времени. Мы погружены в эту полноту и на Евхаристии даже совершаем «воспоминание Второго и славного Христова пришествия».

Поэтому неудивительно, что все эпохи и все христианские народы в разные этапы своего церковного бытия были чутки к вопросу «последнего времени». Ожидание Второго пришествия могло быть напряженным и всеобщим, оно могло накаляться до крайних пределов, а могло, наоборот, затихать. Но оно никогда не исчезало. Оно было всегда и везде оставляло следы. Эти следы как раз стоит изучать, и знание именно этой стороны церковной жизни обладает отрезвляющими свойствами.

Человеческий век краток. Человек быстро взрослеет, быстро стареет, быстро приближается к земному пределу, порогу. И все в его жизни совершается впервые, все уникально, все неповторимо. Поскольку человек не жил раньше, поскольку тревоги прежних эпох для него тождественны тревогам мифических марсиан, он склонен спешить. «Вот оно — то, о чем предсказано», — говорит человек, видя совпадения пророчеств с действительностью. О том, что такие же совпадения — и даже большие, — видели христиане прежних веков, он думать не склонен. Отсюда поспешность, отсюда накал страстей и пафос обличений. Отсюда недалеко до сектантства, до поспешного ухода в лес, до зарывания в землянки.

А ведь Второе пришествие — это Тайна. Тайну эту никто не отменял. Она неизвестна ангелам. Если бы мы были как-то особенно дружны с архистратигом Михаилом и попросили его, чтобы он по дружбе открыл нам время Великого суда, то первый среди архангелов бы ответил, что он этого не знает. Даже ангельскому миру это неизвестно!

И подготовиться заранее, подстелить соломку, чтобы не больно упасть, не получится. Единственное приготовление — жизнь по заповедям, ежедневное творение воли Божией и молитва. «Возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает».

Бог умеет избранных избавлять, и об этом часто говорят в посланиях апостолы.

«Твердое основание Божие стоит, имея печать сию: «познал Господь Своих»; и «да отступит от неправды всякий исповедующий имя Господа»» (2 Тим. 2: 19).

То есть нам нужно отступить от неправды, а Господь Сам знает, как и кого избавить. Вот и все приготовления.

Итак, нам не пристало спокойное благодушие, отдающее неверием. Знамения нам известны, и многое свершается на наших глазах. Но нам не пристала и нервная активность, способная пугать, сбивать с толку, ссорить людей между собой. Жар сердца стоит уравновешивать холодностью ума. К.С. Льюис говорил о «проветривании ума воздухом иных эпох», то есть о чтении и погружении в проблематику времен минувших. В них часто мы узнаем самих себя — узнаем и успокаиваемся. А иначе день сегодняшний нам не с чем сравнить.

Одним словом, можно повторить ранее произнесенный тезис: мало молиться, нужно еще и учиться. По мере сил, по чуть-чуть, но обязательно.

Учиться всю жизнь должны мы, священники. Должны учиться хотя бы потому, что священник есть человек, молящийся часто. Вся жизнь его — молитва, то — от сердца, то — по необходимости и долгу. Того и гляди перемолишься, «перегреешься», сам перепугаешься и паству начнешь пугать.

Пастырь «в стеклянном доме живет». Его грехи всем видны, и люди ропщут, перечисляя наши слабости: у того — одно, у того — другое. При этом мало кому известно, что особый вред и особая опасность может исходить не только от батюшки-бизнесмена или батюшки-выпивохи, а и от священника с высоким аскетическим идеалом. В случае, если он, как на Руси говорили, «свят, но неискусен», проблемы от его деятельности могут родиться специфические, закутанные в православную видимость и оттого еще более серьезные.

Роль всемирных хранителей веры, на которую мы часто претендуем и о которой мечтаем, мы, если и будем играть, то не иначе, как обогащаясь всеми видами полезных знаний. Иначе — беда. Беда, имя которой «невежество».

По две-три серьезные книжки ежемесячно стоило бы, как минимум, читать каждому православному священнику. Не тонкие брошюрки, а серьезные книжки. Вот это бы точно оказало очень серьезное влияние и на судьбы мира, и на состояние церковной жизни в нашем дорогом и измученном Отечестве.

Чтоб подкрепиться авторитетами, послушаем классика. Послушаем, что у Чехова в «Степи» говорит отец Христофор главному герою, отправляющемуся на учебу:

«Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтобы все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы все понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки. географию, конечно, историю, богословие, философию, математику. А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда все будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет.

Апостол Павел говорит: «На учения странна и различна не прилагайтеся». Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что Бог благословил. Ты соображайся. Святые апостолы говорили на всех языках — и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию — и ты учи; святой Нестор писал историю — и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся. »

А когда всему выучишься не спеша да с молитвою тогда и служи
Оценка 5 проголосовавших: 1

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here